Очень странная опора
Аффект, определенность и одна возможная вычислительная гипотеза о пограничном расстройстве личности
У пограничного расстройства личности есть странность, которую плохо видно из списка диагностических критериев.
Если читать ПРЛ/BPD как перечень признаков, перед нами будто безумный склад из Зоны 51: нарушение идентичности, страх оставления, хроническая пустота, нестабильные отношения, аффективные качели, импульсивность, расщепление, самоповреждение.
Можно принять это как данность: такое оно гетерогенное по природе из коробки.
А можно начать задавать вопросики: а нет ли среди этих феноменов некой системы, нескольких разных путей решения одной и той же проблемы?
И если да, то кто на ком стоял? Пробуем разбираться.
Первая зацепка: проблема может начинаться не с эмоций
Один из устойчивых мотивов в литературе по ПРЛ – нарушения представления о себе и других. Мы знаем, что у людей с ПРЛ менее целостные и менее устойчивые представления о себе и другом; центральные элементы сети симптомов – нарушение идентичности и аффективная нестабильность [2, 7].
С этим хорошо стыкуется модель Herzog, Kube и Fassbinder, основанная на моей любимой теории предиктивной обработки (predictive processing) [1]. У этих ребят в терминах фреймворка проблема может заключаться не в отсутствии модели себя и других, а в ее недостаточной связности и необычном распределении уверенности между различными уровнями, и речь там идет об аномальной оценке точности сигналов и ожиданий (aberrant precision).
Получается на первый взгляд парадоксальная система, где на одном уровне может существовать почти отлитое в граните: «Люди меня бросают», а на другом представление о конкретном человеке способно несколько раз за сутки переворачиваться: «Он единственный, кто меня понимает» → «Ему совершенно наплевать» → «Нет, все-таки любит».
Система одновременно чрезмерно жесткая в каждой точке и чрезмерно изменчивая – точек много. Общее убеждение держится чрезвычайно уверенно, а интерпретация конкретной ситуации легко захватывается очередным сигналом.
Но пока, как мне кажется, еще не стоит торопиться с красивой схемой. Современные представления обычно танцуют вокруг принципа «у сложных штук сложные причины». Одни задачи показывают чрезмерный перенос собственного сигнала обучения на другого [8], другие – недостаточное сближение представлений о себе и другом [9]. Уверен, весьма аргументированно этот ряд будет продолжен, или уже продолжен. Смотря как построить эксперимент, и их результаты нельзя считать автоматом параметрами или измерениями одного и того же. Поэтому, тут в 2026 году я осторожненько скорее буду говорить о нарушенной настройке разграничения, переходов и обобщения между представлениями о себе и другом.
Для данного разбора важно посмотреть на другой этаж: так или иначе, но собственная система координат оказывается сильно менее надежной, чем хотелось бы.
Пустота как переживание отсутствующего отклика
Здесь можно сделать еще одно предположение о наблюдаемом.
Возможно, для этого предположения есть некоторые общие основания уже, чувство самости поддерживается множеством небольших соотнесений с происходящим, законченных микростейтов рабочих: это мне подходит, это отталкивает, к этому я тянусь, рядом с этим человеком я чувствую себя вот так. Большинство таких соотнесений не требует слов, но они дают тонкое более или менее законченное ощущение собственного присутствия и участия в мире.
А что происходит, если во многих из них не складывается достаточно отчетливого отклика? Стейт не полный, и не полный хронически? Стейт отсутствия стейта?
Деятельность будет продолжаться. Человек отвечает, выбирает, выполняет привычные действия. Но если отсутствие ожидаемого отклика само регистрируется, оно может становиться частью персистирующего переживания: оно есть, а как я с этим, как оно ко мне… происходящее есть, а собственная связь с ним сбоит или почти не ощущается. И тогда экзистенциальная внутренняя пустота не есть ли суть переживаемый в поле сознания след множества несостоявшихся соотнесений? Кстати, след, но очень может быть по этой тропинке идет не один процесс, может быть и «в том числе», как фактор, а не прямой каскад. Это отдельная мысль: еще предстоит объяснить, как отсутствие отклика обнаруживается и почему приобретает именно такую форму. Пока тут маловато эмпирических данных для сильных спекуляций.
И сильный аффект в этой конструкции потенциально дает не только определенность. Он может возвращать отчетливое чувство отношения к происходящему: «это меня задевает», «я этого не хочу», «мне нужен этот человек». Становится больнее, но собственное присутствие в ситуации может ощущаться отчетливее, вот где возникает «ценность».
Из тех предпосылок возникает следующий вопрос: если внутренней модели не очень доверяешь, откуда брать недостающую определенность?
Здесь введем социальную среду. Чувствительность к отвержению при ПРЛ хорошо подтверждается эмпирически. Речь идет не только о декларативном клише «боюсь, что меня бросят»: отличаются ожидания отвержения, интерпретация социальных событий и аффективные реакции на них [5].
Особенно интересно исследование Fineberg и коллег с использованием вычислительной модели [4]. В их задаче участники с ПРЛ при принятии решений придавали больший вес социальному сигналу. При этом изменение темпа обучения в ответ на возрастание изменчивости среды было сглажено. Один из возможных смыслов результата: система уже исходно ожидает повышенной нестабильности, поэтому очередной рост хаоса сообщает ей не так и много нового.
Получается трудное комбо: мир уже считается ненадежным, но конкретный социальный сигнал при этом получает большой вес.
Отсюда можно перейти к более широкой интерпретации. Близкий другой способен становиться важной базой для ощущения понимания происходящего, ощущения зацепа за реальность.
Если и когда собственное чувство не очень отчетливо, состояние другого может давать способ его обнаружить, где-то «украсть» даже почти буквально, как считалось – так и будет. Если неясно, кто я сейчас для него, реакция другого временно дает ответы. Если собственное отношение к ситуации расплывчато, чужая эмоциональная реакция иногда становится шаблоном, через который удается распознать (или сделать?) свою.
Можно назвать это опорой для понимания – эпистемической опорой (epistemic scaffolding).
Но здесь легко перемудрить, и сделать модель слишком интеллектуальной. Соблазн есть большой. Попробуем в это не свалиться.
Но немного усложнить придется все равно: другой нужен не только как навигационный прибор. Он еще и термостат. Человек может прекрасно понимать, что партнер его любит и просто занят, и все равно тяжело переносить его отсутствие. Информация есть, а привычный контур совместной регуляции состояния временно недоступен. Поэтому, скорее всего нужно разделить две функции близкого другого:
«Помоги мне понять, что происходит» и «Помоги мне оставаться в переносимом состоянии».
В реальной жизни они постоянно переплетены, и редко когда квантуются толком. И тогда страх оставления может быть существенно больше, чем страх потерять отношения. В пределе исчезновение другого угрожает сразу двум системам: системе координат и системе регуляции. Уходит не только человек. Вместе с ним может шататься часть мира.
Другой – всегда ужасный измерительный прибор
Другой – буквально черный ящик. У него есть собственная жизнь, свои состояния, свои эмоциональные и когнитивные конструкты, да еще ив динамике, да еще и в преломлении к тому, что вокруг него в моменте и в принципе не наблюдаемо.
Сегодня он написал «привет, зая», завтра просто «привет, чо как». Иногда отвечает сразу, через две минуты, иногда через три часа или завтра. Может устать, задуматься, захотеть побыть один. Может любить и одновременно раздражаться. Может раздражаться чем-то, что вообще не относится к отношениям, и оттого не мочь их менеджерить. Что угодно.
В итоге, тот самый близкий другой, которого фактически инструментализировали, непрерывно производит неоднозначные данные. Для достаточно устойчивой модели это вполне нормальная жизнь, такие могут легко какое-то время не знать, что означает конкретная пауза или интонация – их мозг спокойно собирает статистику и интерпретации абсолютно сидят в подпороговой зоне. Но если собственная система координат и без того не слишком устойчива, эта неоднозначность может становиться мучительной.
Что чувствует другой – тишина, что это значит для отношений – непонятно. Что чувствую я – еще хуже. Нужно ли что-то делать, и что – не ясно. Можно ждать, перечитывать последнее сообщение, проверять, не изменился ли тон. Данных становится больше, а определенности не прибавляется, более того, она может отрицательную динамику принять запросто.
И вот здесь появляется следующий участник конструкции.
Что есть сильная эмоция? Ну, это, вероятно, обычная такая рабочая рутинная эмоция, но у которой просто покрутили ручку громкости? Да ведь? Интуитивно хочется пойти по этому пути, но нет.
Аффект устроен сложнее (в целом, кстати, это метафора), и способен менять и сам режим построения модели. При высокой эмоциональной интенсивности может меняться сам способ понимания: то, что допускалось как одна из версий, начинает переживаться как несомненный факт.
В терминах ментализации (понимания себя и другого через чувства, мысли и намерения) описано, как при высокой эмоциональной активации, особенно при включении системы привязанности, способность удерживать сложные представления о собственном и чужом психическом состоянии становится менее устойчивой [6]. На месте многозначной модели легче возникают более простые способы организации происходящего.
Один из таких режимов называют психической эквивалентностью (psychic equivalence). Собственное психическое содержание перестает переживаться как одна из возможных интерпретаций и начинает субъективно ощущаться как сама реальность. «Мне сейчас кажется, [вот с такой-то вероятностью в такой-то рамке условий] что он меня бросит» превращается в «Он меня бросает».
Реальность не стала понятнее. Сомнение стало слабее.
До того, как маэстро Аффект влетает с двух ног, у нас было что-то вроде: «Он устал? Я себя накрутила? Что-то изменилось? Он злится? У него проблемы? Я ему надоела? Или вообще ничего не происходит?»
После: «Все. Он от меня уходит».
Новая модель может быть объективно хуже старой: грубой, предвзятой, совершенно ошибочной. Но в то же время у нее есть важное свойство:
Зацеп за реальность, которого, может и нет
Именно это я имею в виду под «зацепом за реальность»? Выражение провокационное: речь не об улучшении проверки реальности, а о субъективном чувстве опоры, переживаемой уверенности в том, что происходит. Система только что находилась в состоянии: «Я не знаю, что происходит и на что опереться». Теперь: «Я знаю». Почва появилась. Существует ли она в действительности – другой вопрос, часто это вообще не важно даже в длинной перспективе и даже грубая ошибка тут может легко потонуть в шумах действительности.
Но здесь уже необходимо провести границу между литературой и предлагаемым синтезом.
Нарушения аспектов представления о себе и других, чувствительность к отвержению, стиль использования социального сигнала и нестабильность ментализации при высокой эмоциональной активации – все это есть и довольно часто туда идут поизучать вопросы, построить модели [1–6]. Психическая эквивалентность, кстати, также не является гипотезой этого текста.
А вот связать эти положения в последовательность «межличностная неопределенность → сильный аффект → субъективная определенность» — уже скорее мой интерпретационный шаг.
Следующий шаг еще наглее: на сегодня я предполагаю, что полученная определенность может участвовать и в закреплении поведения.
Побочный эффект или полезная функция?
Первый довольно прозаичный – сильный аффект нарушает способность удерживать сложную модель. Гибкость падает, несколько интерпретаций перестают существовать одновременно. Субъективная определенность оказывается побочным эффектом.
Что, если возникающее чувство определенности само по себе имеет ценность?
Новая модель может быть болезненной и ошибочной. Однако мучительное состояние «я не понимаю, что происходит» сменяется состоянием «происходит ужасная, но понятная вещь». Если такой переход хотя бы иногда оказывается субъективно предпочтительным, он потенциально может влиять на обучение моделей. Чтобы увидеть разницу между этими сценариями, нужно внимательнее посмотреть на то, что происходит во время конфликта.
Почему после эскалации иногда может быть определеннее
Представим состояние перед неким конфликтом. Да, тревога есть, но ее смысл неясен. Отношение другого непонятно. Собственное состояние расплывается. Любое действие кажется одновременно необходимым и преждевременным.
Конфликт начинает нарастать. Аффект повышается. Пространство допустимых интерпретаций сужается. Не обязательно до одной мысли. Иногда одновременно возникают: «Он меня бросит». «У него кто-то есть». «Я отвратительная». «Все кончено». Да и вообще, далеко не все у нас в голове вербально. Формально мыслей и образов стало даже больше. Но важно различать количество мыслей и разнообразие объяснений. «Он устал», «я неверно прочитала сообщение», «он отдаляется» суть содержательно разные возможности. А множество мыслей об измене, собственной ничтожности и неизбежном разрыве суть организация вокруг одной темы: катастрофы связи.
Это не формальная классификация, а просто рабочий способ обозначить предполагаемое сужение – альтернативные объяснения перестают ощущаться и быть доступными.
Зато… зато теперь понятно хотя бы, что чувствовать и что делать. Можно требовать ответа, проверять, просить остаться, злиться, уходить.
Система получила и координаты, и набор инструментов, и спектр действий.
И вот находится ключевой вопрос моего текущего понимания вопроса: может ли эта болезненная определенность уже сама по себе давать некоторое чувство опоры, по сути весьма до того, как партнер успокоил, объяснил или обнял или что угодно другое потом?
Человеку может оставаться очень плохо. Но к боли больше не добавляется прежнее «я даже не понимаю, что со мной происходит». И если такой сдвиг действительно возникает, он важен для нашей конструкции. Если определенность появляется без какой-либо субъективной ценности, одного сужения модели недостаточно, чтобы объяснить закрепление эскалации.
А затем может произойти примирение. Восстанавливается контакт, появляется поддержка, человеку становится легче. Но если облегчение приходит только здесь, нам еще незачем предполагать самостоятельную ценность определенности: облегчение могли принести поддержка и восстановление близости? Конечно, могли и даже явно в какой-то мере так и будет.
Для нашей гипотезы важен более ранний момент. Дало ли уже само «теперь я знаю, что происходит» какую-то опору, пока происходящее все еще казалось катастрофой? Стало ли это состояние хотя бы в одном отношении переносимее прежнего незнания?
Если да, у последовательности появляется возможное подкрепление еще до примирения. И тогда возникает следующий вопрос: может ли такой результат закреплять действия, которые к нему привели?
Самая гипотетическая часть: система может этому научиться
Если переход от мучительной неопределенности к субъективно определенному состоянию неоднократно оказывается ценным, такая последовательность потенциально может участвовать в обучении.
Для этого не требуется сознательная мысль: «Сейчас я устрою скандал, чтобы почувствовать почву». Вполне достаточно, чтобы определенный класс действий чаще переводил систему из состояния A в состояние B. A: «Не понимаю, что происходит». B: «Происходит ужасная, но совершенно понятная вещь».
Если B оказывается в каком-то отношении переносимее A, действия, ведущие к этому переходу, могут получать подкрепление.
Здесь надо различать несколько возможных результатов. Человеку может стать спокойнее. Он может получить поддержку. А может и не получить, но почувствовать большую ясность, оставаясь сильно расстроенным. Эти изменения способны происходить вместе, но в гипотезе им отводятся разные роли.
Предположим, конфликт первоначально возникает без подобной закрепленной последовательности. Затем проверки, требования немедленного ответа или резкие реплики начинают регулярно вести к знакомому исходу. Если в этом исходе есть субъективно ценное изменение, соответствующий маршрут может становиться привычнее.
В вычислительной модели это можно описывать как усвоение стратегии выбора действий (learned policy): в определенных состояниях одни действия начинают выбираться чаще других благодаря прошлому опыту.
Это не конвенциональный какой-то установленный механизм ПРЛ. И пока не готовая вычислительная модель: здесь еще не определены измеряемые переменные, способ оценки ценности результата и правила обучения.
Но гипотеза уже позволяет сформулировать вопросы для проверки.
Что повышает вероятность конфликта – сила переживаний или еще и непонимание происходящего? Если в двух ситуациях человеку одинаково плохо, чаще ли он идет на обострение в той, где не понимает, что происходит между ним и другим?
Дает ли появившаяся определенность хоть какую-то опору сама по себе? Партнер еще не успокоил, примирения не произошло, чувства остаются такими же сильными. Но вместо «я не понимаю, что происходит» уже есть «теперь понятно». Становится ли от этого хоть в каком-то отношении приемлемее? Здесь важно проверить, не объясняется ли вся перемена тем, что человек просто начал успокаиваться.
Повышает ли такая опора вероятность повторения конфликта? Если определенность действительно что-то дала, станет ли человек в следующей похожей ситуации чаще прибегать к действиям, которые к ней привели, — например, требовать немедленного ответа или обострять разговор? Нужно показать, что полученный результат влияет на дальнейшее поведение. Самого чувства ясности
Становится ли конфликт привычным способом получить определенность? Если обострение разговора однажды помогло почувствовать опору, будет ли человек чаще прибегать к нему в похожих ситуациях? Начнет ли реагировать быстрее — например, требовать объяснений уже после короткой задержки ответа, хотя раньше для этого требовался целый день молчания?
Важно выяснить, связано ли это с определенностью, которую приносили прошлые конфликты. Само по себе учащение ссор или более быстрое их начало еще не объясняет, что именно закрепляет такую реакцию.
Не все нужно помещать в эту модель
У красивой модели есть опасные соблазны: когда в руках хороший молоток, то все вокруг – гвозди, очень хочется объяснить ей вообще все.
ПРЛ неоднородно. Это факт. Разнообразие фенотипов, среды и так далее. Разные феномены могут иметь разные функции, а одно и то же поведение может выполнять разные задачи (в т.ч. одновременно) в разных ситуациях.
Импульсивность явно не всегда служит получению определенности. Иногда она тупо «пробой» – связана с трудностью сдерживать действие при сильной эмоции, а иногда с попыткой уменьшить непереносимый аффект, иногда с бегством от слишком определенной и слишком болезненной картины происходящего: ясное «меня не любят» может оказаться при некоторых вводных вполне хуже тумана.
Руминации тоже не обязаны приносить определенность. Они могут бесконечно обновлять сомнение, но в некоторых случаях множество катастрофических мыслей действительно может сосуществовать с очень узким набором допустимых объяснений.
Расщепление в этом отношении дает наглядный образ: противоречивый человек, одновременно любящий и раздражающий, надежный и несовершенный, превращается в однозначно хороший или однозначно плохой объект. Такое представление может субъективно упрощать ориентацию. Из этого еще не следует, что именно ради такого результата оно возникает или закрепляется.
Поэтому речь выше идет о возможном механизме части эпизодов, а не об универсальном объяснении расстройства.
А какой возможный прикладной смысл сказанного?
Если гипотеза верна хотя бы для некоторых вариантов или ситуаций, получается, что важно учитывать функцию, которую выполняет высокая эмоциональная интенсивность, особенно если мы собрались на интенсивность воздействовать.
Если она годами сопровождалась получением определенности, восстановлением контакта и возвращением чувства себя, уменьшение интенсивности может переживаться весьма неоднозначно. «Раньше хотя бы что-то происходило. Теперь ничего».
В рамках этой гипотезы терапевтическую задачу можно сформулировать так: помогать человеку получать достаточно опоры до того, как эмоциональное состояние дошло до десяти из десяти. Комплекс интервенций иногда важно и нужно смещать в смысле точки приложения усилия, и тут речь и про фарму и про психотерапию.
Формировать скилл замечать собственное предпочтение, когда оно едва появилось. Качать навык удерживать несколько объяснений поведения другого. Учиться допускать, что смысл сообщения пока неизвестен, а решение можно отложить. Расширять способы регуляции, доступные и рядом с близким человеком, и в его отсутствие.
Здесь, как мне кажется, важен баланс. Не менее важна и способность выдерживать неопределенность, и возможность находить достаточно ясности без эмоционального взрыва. Постоянно сомневаться во всем – тоже не опора, и смещать бодро туда человека в стиле «а ты просто попробуй»… так себе идея.
Эти следствия пока остаются продолжением гипотезы. Сам текст не претендует на установление эффективности терапевтических приемов, даже по направлениям нет тут претензий.
Но себе я часто задаю вопрос: что именно человек теряет, когда привычная эскалация больше не происходит, и каким другим путем можно получить то, что она временно давала?
Возможно, более глубокая стабилизация включает способность сохранять достаточно сложное представление о себе и другом при сильном аффекте, и достаточно устойчивое чувство себя, пока аффект еще тихий. Смысл интервенции не в том, чтобы с криками «фу, брось» в лоб отобрать старый способ цепляться за почву. Скорее тут нужны разные способы регуляций, но чтобы в итоге, для ощущения почвы под ногами уже не требовалось землетрясение.
Что в этой конструкции дано, а что соображения вокруг:
Опора в литературе: нарушения некоторых аспектов устойчивости и целостности представлений о себе и других; центральность нарушения идентичности и аффективной нестабильности в отдельных исследованиях связей между симптомами; чувствительность к отвержению; особенности использования социального сигнала; описанная в моделях ментализации связь высокой эмоциональной активации с переходом к более простым режимам понимания происходящего.
Предлагаемый синтез: близкий другой может одновременно помогать понимать происходящее и регулировать состояние; сужение интерпретаций под действием аффекта в некоторых эпизодах может сопровождаться ростом субъективной определенности.
Рабочая гипотеза: эта определенность может иметь самостоятельную субъективную ценность и участвовать в закреплении действий, ведущих к аффективной эскалации. Чтобы поддержать такое объяснение, необходимо отличить и промерить вклад от снижения эмоциональной интенсивности, получения поддержки и восстановления контакта.
- Herzog P., Kube T., Fassbinder E. How childhood maltreatment alters perception and cognition – the predictive processing account of borderline personality disorder. Psychological Medicine. 2022;52(14):2899–2916. DOI: 10.1017/S0033291722002458. PMID: 35979924.
- Beeney J.E., Hallquist M.N., Ellison W.D., Levy K.N. Self-other disturbance in borderline personality disorder: Neural, self-report, and performance-based evidence. Personality Disorders. 2016;7(1):28–39. DOI: 10.1037/per0000127. PMID: 26011577.
- De Meulemeester C., Lowyck B., Luyten P. The role of impairments in self-other distinction in borderline personality disorder: A narrative review of recent evidence. Neuroscience & Biobehavioral Reviews. 2021;127:242–254. DOI: 10.1016/j.neubiorev.2021.04.022. PMID: 33901500.
- Fineberg S.K. et al. Differential Valuation and Learning From Social and Nonsocial Cues in Borderline Personality Disorder. Biological Psychiatry. 2018;84(11):838–845. DOI: 10.1016/j.biopsych.2018.05.020. PMID: 30041970.
- Foxhall M., Hamilton-Giachritsis C., Button K. The link between rejection sensitivity and borderline personality disorder: A systematic review and meta-analysis. British Journal of Clinical Psychology. 2019;58(3):289–326. DOI: 10.1111/bjc.12216. PMID: 30900278.
- Fonagy P., Bateman A. The development of borderline personality disorder – a mentalizing model. Journal of Personality Disorders. 2008;22(1):4–21. DOI: 10.1521/pedi.2008.22.1.4. PMID: 18312120.
- Richetin J., Preti E., Costantini G., De Panfilis C. The centrality of affective instability and identity in Borderline Personality Disorder: Evidence from network analysis. PLoS ONE. 2017;12(10). DOI: 10.1371/journal.pone.0186695. PMID: 29040324.
- Story G.W. et al. A computational signature of self-other mergence in Borderline Personality Disorder. Translational Psychiatry. 2024;14:473. DOI: 10.1038/s41398-024-03170-w. PMID: 39562590.
- Barnby J.M. et al. Self-other generalisation shapes social interaction and is disrupted in borderline personality disorder. eLife. 2025;14. DOI: 10.7554/eLife.104008. PMID: 40657727.