Очень странная опора

Аффект, определенность и одна возможная вычислительная гипотеза о пограничном расстройстве личности

У пограничного расстройства личности есть некоторая краеугольная странность, которую отвратительно видно из списка диагностических критериев (мы тут предполагаем, что вы профессионально умеете пользоваться ими, конечно).

Если читать ПРЛ/BPD как перечень симптомов и синдромов, описания в DSM-стайл, то перед нами будто безумный склад из Зоны 51: нарушение идентичности, страх оставления, хроническая пустота, нестабильные отношения, аффективные качели, импульсивность, расщепление, самоповреждение и т.п.

Может быть в вашей голове это образует вменяемую систему образов и структур, в моей – нет. Да, можно принять это как данность: вот такое оно гетерогенное по природе, из коробки, живем теперь с этим.

А можно начать задавать антиэнтропийные вопросики: а нет ли среди этих феноменов нескольких разных путей решения одной и той же проблемы?

Собрать отсюда универсальную модель ПРЛ было бы слишком бодро и смело. Но одну возможную связь – между ненадежностью внутренней системы координат, сильным аффектом и определенностью, – попробую проследить. И посмотреть, кто тут на ком стоял.

Первая зацепка: проблема может начинаться не с эмоций

Один из устойчивых сюжетов в литературе по ПРЛ – нарушения представления о себе и других. Исследования описывают менее целостные и менее устойчивые представления о себе и другом; в отдельных исследованиях связей между симптомами центральное место занимают нарушение идентичности и аффективная нестабильность [2, 7].

С этим хорошо стыкуется модель Herzog, Kube и Fassbinder, основанная на моей любимой теории предиктивной обработки (predictive processing) [1]. У этих ребят вопрос устроен так: проблема может заключаться не в отсутствии модели себя и других, а в ее недостаточной связности и необычном распределении уверенности между различными уровнями. В терминах фреймворка речь у них идет об аномальной оценке точности сигналов и ожиданий – aberrant precision.

Получается на первый взгляд парадоксальная система. На одном уровне может существовать почти отлитое в граните: «Люди меня бросают». А на другом представление о конкретном человеке способно несколько раз за сутки переворачиваться: «Он единственный, кто меня понимает» → «Ему совершенно наплевать» → «Нет, все-таки любит».

Система одновременно чрезмерно жесткая в каждой точке и чрезмерно изменчивая – самих точек избыточно. Общее убеждение персонажа держится чрезвычайно уверенно, а интерпретация конкретной ситуации легко захватывается очередным сигналом, часто тем, что обязан был фильтрануться, но вот не смог.

Но пока не стоит торопиться с красивой схемой. Современные представления обычно танцуют вокруг принципа «у сложных штук сложные причины». Одни задачи показывают чрезмерный перенос собственного сигнала обучения на другого [8], другие – недостаточное сближение представлений о себе и другом [9]. Уверен, этот ряд однажды кем-то где-то еще будет аргументированно продолжен или уже продолжен, а я просто не в курсе.

Результаты исследований, к тому же, зависят от того, как построен эксперимент. Данные разных задач нельзя автоматом считать измерениями одного и того же механизма. Поэтому тут, в 2026 году, я пока осторожненько буду говорить о нарушенной настройке разграничения, переходов и обобщения между представлениями о себе и другом.

Для дальнейшего разбора важен возможный общий результат этих нарушений, а именно: собственная система координат оказывается менее надежной, чем хотелось бы. Причем ненадежность здесь может касаться и понимания происходящего, и самого ощущения себя в нем.

Пустота как переживание отсутствующего отклика

Здесь можно сделать еще одно предположение.

Попробуем предположить, что чувство самости поддерживается множеством небольших соотнесений с происходящим: это мне подходит, это отталкивает, к этому я тянусь, рядом с этим человеком я чувствую себя вот так. Соотнесений чего-то с чем-то внутри, условно с внутренними предобученными моделями.

Такие соотнесения можно представить как рабочие микростейты: на мгновение складывается достаточно законченная связь между происходящим и мной. Большинство из них даже и не требует вербализации на любом уровне. Но вместе они могут давать тонкое ощущение собственного присутствия и участия в мире.

А что происходит, если во многих из них не складывается достаточно отчетливого отклика? Что-то с моделью или на пути к ней, или на выводе, или еще сложнее, пошло не так. И стейт не полный — и, что важно, не полный хронически? Стейт отсутствия стейта.

Деятельность будет продолжаться. Человек отвечает, выбирает, выполняет привычные действия. Но если отсутствие ожидаемого отклика само регистрируется (даже тут не лезем, функционально ли оно, хотя бы регистрируется), оно может становиться частью устойчивого переживания: происходящее есть, а как я с этим, как оно ко мне… Собственная связь с происходящим сбоит или почти не ощущается.

И тогда экзистенциальная внутренняя пустота не есть ли переживаемый в поле сознания след множества несостоявшихся соотнесений? Возможно, как-то так возникает лишь часть этого переживания: по этим тропинкам вполне могут идти несколько процессов, еще и в разные стороны.

Но у предположения есть собственный незакрытый вопрос. Как система вообще обнаруживает отсутствие отклика, и почему это отсутствие переживается именно как пустота? Пока тут маловато эмпирических данных, чтобы уверенно выстраивать внятный каскад.

И сильный аффект в этой конструкции потенциально может возвращать отчетливое чувство отношения к происходящему: «это меня задевает», «я этого не хочу», «мне нужен этот человек». Становится больнее, но собственное присутствие в ситуации ощущается отчетливее. Вот где может возникать «ценность».

Эту ветку пока оставим отдельным предположением. Дальше нас будет интересовать другой возможный результат: появление определенности. Чувствовать собственное участие в происходящем и понимать, что происходит, — не совсем одно и то же, хотя в переживании они могут тесно сцепляться.

Итак: если внутренней модели не очень доверяешь, откуда брать недостающую определенность? Как будет устроен такой мир?

Другой как компас и термостат

Здесь уже введем социальную среду. Чувствительность к отвержению при ПРЛ хорошо подтверждена эмпирически. Речь тут не только о декларативном клише «боюсь, что меня бросят»: отличаются ожидания отвержения, интерпретация социальных событий и аффективные реакции на них [5].

Особенно здесь мне было интересно исследование Fineberg и коллег с использованием вычислительной модели [4]. В их задаче участники с ПРЛ при принятии решений придавали больший вес социальному сигналу. При этом изменение темпа обучения в ответ на возрастание изменчивости среды было сглажено.

Одна из возможных интерпретаций: система уже исходно ожидает повышенной нестабильности, поэтому очередной рост хаоса сообщает ей не так много нового.

Получается трудное комбо: мир уже считается ненадежным, но конкретный социальный сигнал при этом получает большой вес.

Отсюда можно посмотреть на ландшафт шире: близкий другой способен становиться важной базой для понимания происходящего, давать ощущение зацепа за реальность.

Если собственное чувство не очень отчетливо, состояние другого может давать способ его обнаружить, где-то «украсть» даже почти буквально: как считано состояние другого – так оно пусть и у нас будет. Если, например, неясно, кто я сейчас для него, как мы с ним, то реакция другого временно дает какой-то ответ. Если собственное отношение к ситуации расплывчато, чужая эмоциональная реакция иногда становится шаблоном, через который удается распознать (или сделать?) свою.

Можно назвать это опорой для понимания – эпистемической опорой (epistemic scaffolding).

Но здесь легко перемудрить и сделать модель слишком интеллектуальной. Другой нужен не только как навигационный прибор. Он еще и термостат.

Человек может прекрасно понимать, что партнер его, например, любит, лоялен – нужное подчеркнуть, и просто занят, и все равно тяжело переносить его отсутствие. Данные вроде бы и есть, а привычный контур совместной регуляции состояния временно недоступен. Поэтому стоит различать две функции близкого другого:

«Сделай мне понять, что происходит» и «Сделай мне оставаться в переносимом состоянии».

В реальной жизни они постоянно переплетены и редко когда квантуются толком. Но для дальнейшего рассуждения различие придется удержать: «понять происходящее» и «прийти в переносимое состояние» – разные результаты, даже когда их комплексно создает нам один человек.

И тогда страх оставления может быть существенно больше, чем страх потерять отношения. В пределе исчезновение другого угрожает сразу двум системам: системе координат и системе регуляции. Уходит не только человек, и хрен бы с ним. Но вместе с ним может шататься часть мира – а это уже другого уровня угрозы, и, подозреваю, не носитель ПРЛ такого опыта почти не имеет, может быть что-то из детства и мамы и всякое такое если.

Другой – всегда ужасный измерительный прибор

Другой – буквально черный ящик. Просто факт. Дано. У него есть собственная жизнь, свои состояния, свои эмоциональные и когнитивные конструкты. Да еще и в динамике, да еще и под влиянием того, чего мы вообще не наблюдаем. Считыванию по всем возможным каналам доступна мизерная часть, и даже если тут все идеально – это всегда вызов, когда не очень – make it double.

Сегодня он написал «привет, зая», завтра просто «привет, чо как». Иногда отвечает через две минуты, иногда через три часа или завтра. Может устать, задуматься, захотеть побыть один. Может любить и одновременно раздражаться. Может раздражаться чем-то, что вообще не относится к отношениям, и оттого не мочь их менеджерить. Что угодно.

В итоге тот самый близкий другой, на которого возложили столько функций, непрерывно производит кубометрами неоднозначные данные.

Для достаточно устойчивой модели это вполне нормальная жизнь. Можно какое-то время не знать, что означает конкретная пауза или интонация: мозг собирает статистику, а конкурирующие интерпретации не требуют немедленного решения. Но если собственная система координат и без того не слишком устойчива, эта неоднозначность может становиться мучительной.

Что чувствует другой – тишина. Что это значит для отношений – непонятно. Что чувствую я – еще хуже. Нужно ли что-то делать и что именно – вообще не ясно.

Можно ждать, перечитывать последнее сообщение, проверять, не изменился ли тон. Данных становится больше, а определенности не прибавляется. Более того, она запросто может принять отрицательную динамику, зацепившись за что угодно.

И вот здесь появляется следующий участник конструкции.

Аффект.

Аффект как магистр упрощения

Что есть сильная эмоция? Ну, это, вероятно, обычная рабочая рутинная эмоция, у которой просто покрутили ручку громкости? Да ведь?

Интуитивно хочется пойти по этому пути. Но одной громкостью дело может не ограничиваться.

Сильный аффект способен менять сам режим построения модели: то, что допускалось как одна из версий, начинает переживаться как несомненный факт.

В терминах ментализации (понимания себя и другого через чувства, мысли и намерения) описано, как при высокой эмоциональной активации, особенно при включении системы привязанности, способность удерживать сложные представления о собственном и чужом психическом состоянии становится менее устойчивой [6]. На месте многозначной модели легче возникают более простые способы организации происходящего.

Один из таких режимов называют психической эквивалентностью (psychic equivalence). Собственное психическое содержание перестает переживаться как одна из возможных интерпретаций и начинает субъективно ощущаться как сама реальность.

«Мне сейчас кажется, [вот с такой-то вероятностью в такой-то рамке условий] что он меня бросит» превращается в «Он меня бросает».

Реальность не стала понятнее, а сомнение стало слабее. Магия.

Еще до того, как маэстро Аффект влетел с двух ног, у нас было что-то вроде: «Он устал? Я себя накрутила? Что-то изменилось? Он злится? У него проблемы? Я ему надоела? Или вообще ничего не происходит?»

После: «Все. Он от меня уходит».

Новая модель может быть объективно хуже старой: грубой, предвзятой, совершенно ошибочной. Но у нее есть важное свойство.

Она предельно определенная. И это, похоже, отдельный слой ценности, о котором чуть ниже.

Зацеп за реальность, которого, может, и нет

Вот что здесь означает «зацеп за реальность»: субъективное чувство опоры, переживаемая уверенность в том, что происходит.

Система только что находилась в состоянии: «Я не знаю, что происходит и на что опереться». Теперь: «Я знаю».

Почва появилась. Существует ли она в действительности – вообще другой вопрос. Грубая ошибка может долго не получать достаточно однозначного опровержения: в отношениях и так немало шума.

Но здесь уже необходимо провести границу между литературой и предлагаемым.

Нарушения аспектов представления о себе и других, чувствительность к отвержению, особенности использования социального сигнала и нестабильность ментализации при высокой эмоциональной активации описаны в исследованиях и теоретических моделях [1–6]. Психическая эквивалентность также не является гипотезой этого текста.

А вот последовательность «межличностная неопределенность → сильный аффект → субъективная определенность», – вот уже мой интерпретационный шаг. Здесь я пытаюсь для себя, и для вас, связать описанные положения в некий возможный маршрут.

Следующий шаг еще наглее: что, если эта определенность имеет собственную субъективную ценность – и потому может участвовать в закреплении действий, которые к ней привели?

Побочный эффект или полезная функция?

Есть, как минимум, два разных сценария.

Первый довольно банальный: сильный аффект нарушает способность удерживать сложную модель. Гибкость падает, несколько интерпретаций перестают существовать одновременно. Субъективная определенность оказывается побочным эффектом. Кто срался крепко – тот знает.

Но возможен и второй вариант: возникающее чувство определенности само по себе что-то дает человеку.

Новая модель может быть болезненной и ошибочной. Однако мучительное состояние «я не понимаю, что происходит» сменяется состоянием «происходит ужасная, но понятная вещь».

Если такой переход хотя бы иногда оказывается субъективно предпочтительным, он потенциально может влиять на обучение. Чтобы увидеть разницу между этими сценариями, нужно внимательнее посмотреть на то, что происходит во время конфликта.

Почему после эскалации иногда может быть определеннее

Представим состояние перед конфликтом: тревога есть, но ее смысл неясен, и отношение другого непонятно, а собственное состояние расплывается. Любое действие кажется одновременно необходимым и преждевременным.

Конфликт начинает нарастать. Аффект повышается. Пространство допустимых интерпретаций сужается.

Вовсе не обязательно до одной мысли. Иногда одновременно возникают: «Он меня бросит», «У него кто-то есть», «Я отвратительная», «Все кончено». Да и вообще, далеко не все у нас в голове вербально.

Формально мыслей и образов могло стать даже больше. Но важно различать количество мыслей и разнообразие объяснений. «Он устал», «я неверно прочитала сообщение», «он отдаляется» – содержательно разные допущения. А множество мыслей об измене, собственной ничтожности и неизбежном разрыве может запросто кристаллизоваться вокруг одной темы: катастрофы связи.

Это не формальная классификация, а рабочий способ обозначить предполагаемое сужение: альтернативные объяснения перестают ощущаться и операционально быть доступными.

Зато… зато теперь понятно хотя бы, что чувствовать и что делать. Можно требовать ответа, проверять, просить остаться, злиться, уходить.

Система получила рабочие координаты и вполне себе набор действий.

И вот ключевой вопрос: в какой момент возникает опора?

Партнер еще ничего не объяснил, не успокоил, не обнял. Происходящее по-прежнему кажется катастрофой. Может ли уже сама болезненная определенность что-то давать человеку, еще до всего того, что случится потом?

Человеку может оставаться очень плохо. Но начинает исчезать то самое прежнее «я даже не понимаю, что со мной происходит». Не станет ли это состояние хотя бы в одном отношении значимо переносимее прежнего?

Для гипотезы важен именно этот сдвиг. Если определенность появляется без какой-либо субъективной ценности, одного сужения модели недостаточно, чтобы объяснить закрепление эскалации.

А затем, например, может произойти примирение. Восстанавливается контакт, появляется поддержка, человеку становится легче. Если облегчение приходит только здесь, нам вроде бы и незачем предполагать самостоятельную ценность определенности: перемену могли принести поддержка и восстановление близости.

Но если опора возникает раньше, у последовательности появляется возможное подкрепление еще до примирения. И тогда следующий вопрос: может ли такой результат закреплять действия, которые к нему привели?

Более того, поиск бустера аффекта может быть вообще вне пространства или вектора проблемы, от которой троит все и плывет. Пример: некая Она идет на встречу с Ним, где, по ее представлению и ощущению все и будет, или нет. И вот в магазине она берет жвачку и попить, и полненькая кассирша получает от нее внезапно хлесткую реплику: «ну и толстая же ты мразь». Далее внутри – стыд, страх, ужас, непонимание, минус пятерочка на районе опять же для нее. Обвал? Срыв? Дезорганизация прорвалась? А мог ли мозг заодно использовать этот хук для стабилизации? Она все так же идет на встречу, и ей в этом смысле и в этом векторе уже почему-то спокойнее, уже как-то все яснее и увереннее, да, не идеально, не до конца, еще штормит, но несравнимо лучше.

Пример из жизни, кстати. И я его трактую так: прыжок аффекта меняет общий режим интерпретации. Тут ситуация в одной точке сужает в том числе и тот куст возможных объяснений, который относился к встрече, что вообще иная линия. Еще недавно в ней было мучительное множество «может быть», а теперь некоторые варианты уже не ощущаются всерьез доступными. Для этого перехода вторично, какая именно версия осталась. Существенно, что определенность появилась без капли новых данных о самой встрече.

Самая гипотетическая часть: система может этому научиться

Если переход от мучительной неопределенности к субъективно определенному состоянию неоднократно оказывается ценным, такая последовательность потенциально может участвовать в обучении.

Для этого не требуется сознательная мысль: «Сейчас я устрою скандал, чтобы почувствовать почву». Вполне достаточно, чтобы определенный класс действий чаще переводил систему из состояния A в состояние B.

A: «Не понимаю, что происходит».

B: «Происходит ужасная, но совершенно понятная вещь».

Если B оказывается в каком-то отношении переносимее A, действия, ведущие к этому переходу, могут получать подкрепление.

Здесь важно удержать качественно разные возможные исходы. Человек может начать успокаиваться, или получить поддержку и восстановить контакт. А может почувствовать большую ясность, оставаясь сильно расстроенным и еще не получив ответа. Эти изменения способны происходить вместе, но в гипотезе им отводятся разные роли.

Предположим, конфликт первоначально возникает без подобной закрепленной последовательности. Затем проверки, требования немедленного ответа или резкие реплики начинают регулярно вести к знакомому исходу. Если в этом исходе есть субъективно ценное изменение, соответствующий маршрут может становиться привычнее.

В вычислительной модели это можно описывать как усвоение стратегии выбора действий (learned policy): в определенных состояниях одни действия начинают выбираться чаще других благодаря прошлому опыту.

Сноска – это не установленный механизм ПРЛ. И пока не готовая вычислительная модель: здесь еще не определены измеряемые переменные, способ оценки ценности результата и правила обучения.

Но гипотеза вот тут уже позволяет сформулировать вопросы для проверки.

Что повышает вероятность конфликта – сила переживаний или еще и непонимание происходящего?

Если в двух ситуациях человеку одинаково плохо, чаще ли он идет на обострение в той, где не понимает, что происходит между ним и другим?

Дает ли появившаяся определенность хоть какую-то опору сама по себе?

Партнер еще не успокоил, примирения не произошло, чувства остаются такими же сильными. Но вместо «я не понимаю, что происходит» уже есть «теперь понятно». Становится ли от этого хоть в каком-то отношении приемлемее? Здесь важно проверить, не объясняется ли вся перемена тем, что человек просто начал успокаиваться.

Влияет ли полученная опора на дальнейшее поведение?

Если определенность действительно что-то дала, станет ли человек в следующей похожей ситуации чаще прибегать к действиям, которые к ней привели? Начнет ли требовать объяснений уже после короткой задержки ответа, хотя раньше для этого требовался целый день молчания?

Самого чувства ясности недостаточно для вывода об обучении. Нужно показать, что полученный результат влияет на последующий выбор действий. И связать это изменение именно с определенностью, которую приносили прошлые конфликты: само по себе учащение ссор еще не объясняет, что закрепляет такую реакцию.

Не все нужно помещать в эту модель

У красивой модели есть опасные соблазны: когда в руках хороший молоток, все вокруг гвозди. Очень соблазнительно начать ее прикладывать куда попало.

ПРЛ неоднородно. Разные феномены могут иметь разные функции, а одно и то же поведение может выполнять разные задачи в разных ситуациях, в том числе одновременно для наблюдателя.

Импульсивность явно не всегда служит получению определенности, это по сути вообще абстракция высокого уровня. Вероятно, иногда это тупо «пробой»: трудно сдержать действие при сильной эмоции. Иногда – попытка уменьшить непереносимый аффект. Иногда – бегство от слишком определенной и слишком болезненной картины происходящего: ясное «меня не любят» при некоторых вводных вполне может оказаться хуже тумана.

Руминации тоже не обязаны приносить определенность. Они могут бесконечно обновлять сомнение. Но в некоторых случаях множество катастрофических мыслей действительно может сосуществовать с очень узким набором допустимых объяснений.

И еще один вариант сужения. Сегодня он не ответил, и прежний опыт отношений вдруг перестает что-либо весить. Да, поддерживал, приезжал, был рядом. Все помню. Но сейчас это уже ничего не доказывает: тогда притворялся, ему было удобно, я просто не понимала. Противоречия как будто разобраны, биография отношений переписана под текущий вывод. Ориентироваться в такой картине может быть проще. Но даже если это происходит, нам еще нужно отдельно показать, что полученная определенность что-то дает человеку и влияет на повторение такого способа реагирования.

Поэтому речь идет о возможном механизме части эпизодов. Его наличие, условия возникновения и границы еще предстоит установить.

А какой возможный прикладной смысл сказанного?

Если гипотеза верна хотя бы для некоторых ситуаций, важно учитывать функцию, которую выполняет высокая эмоциональная интенсивность, особенно если мы собрались на интенсивность воздействовать.

Если она годами сопровождалась получением определенности, восстановлением контакта и возвращением чувства себя, уменьшение интенсивности может переживаться весьма неоднозначно.

«Раньше хотя бы что-то происходило. Теперь ничего».

Здесь сходятся несколько линий текста. Определенность, совместная регуляция и чувство собственного присутствия – разные возможные приобретения. В конкретной ситуации еще нужно выяснить, какие из них давала эскалация и что человек теряет вместе с ней.

В рамках гипотезы терапевтическую задачу можно сформулировать так: помогать человеку получать достаточно опоры до того, как эмоциональное состояние дошло до десяти из десяти. Это может существенно менять и точку приложения усилий, когда мы думаем о фармакотерапии и психотерапии.

Замечать собственное предпочтение, когда оно едва появилось. Качать навык удерживать несколько объяснений поведения другого. Учиться допускать, что смысл сообщения пока неизвестен, а решение можно отложить. Расширять способы регуляции, доступные и рядом с близким человеком, и в его отсутствие.

Здесь важен баланс: способность выдерживать неопределенность и возможность находить достаточно ясности без эмоционального взрыва. Постоянно сомневаться во всем – тоже не опора. Смещать человека туда в стиле «а ты просто попробуй»… так себе идея.

Эти следствия пока остаются продолжением гипотезы. Сам текст не устанавливает эффективность терапевтических приемов и не позволяет выбирать вмешательства на основании одной этой конструкции.

Но себе я часто задаю вопрос: что именно человек теряет, когда привычная эскалация больше не происходит, и каким другим путем можно получить то, что она временно давала? Как ему с этим быть?

Возможно, более глубокая стабилизация включает способность сохранять достаточно сложное представление о себе и другом при сильном аффекте – и достаточно устойчивое чувство себя, пока аффект еще тихий. Вопрос в том, какие у нас есть инструменты для обретения этой способности и насколько они эффективны.

Отбирать старый способ цепляться за почву с криками «фу, брось» — затея сомнительная. Нужны другие доступные способы понимать происходящее, чувствовать себя и регулировать состояние. Чтобы в итоге для ощущения почвы под ногами уже не требовалось землетрясение.

Что в этой конструкции дано, а что скорее соображения вокруг

Опора в литературе: нарушения некоторых аспектов устойчивости и целостности представлений о себе и других; центральность нарушения идентичности и аффективной нестабильности в отдельных исследованиях связей между симптомами; чувствительность к отвержению; особенности использования социального сигнала; описанная в моделях ментализации связь высокой эмоциональной активации с переходом к более простым режимам понимания происходящего.

Предлагаемый синтез: близкий другой может одновременно помогать понимать происходящее и регулировать состояние; сужение интерпретаций под действием аффекта в некоторых эпизодах может сопровождаться ростом субъективной определенности.

Отдельное предположение о пустоте: недостаток отчетливых соотнесений с происходящим может участвовать в переживании внутренней пустоты, а сильный аффект — временно возвращать чувство собственного присутствия. Эта ветка требует собственной проверки; гипотеза об определенности не зависит от того, подтвердится ли она.

Рабочая гипотеза: субъективная определенность может иметь самостоятельную ценность и участвовать в закреплении действий, ведущих к аффективной эскалации. Чтобы поддержать такое объяснение, необходимо отдельно измерить ее вклад и отличить его от снижения эмоциональной интенсивности, получения поддержки и восстановления контакта.

Литература

1. Herzog P., Kube T., Fassbinder E. How childhood maltreatment alters perception and cognition – the predictive processing account of borderline personality disorder. Psychological Medicine. 2022;52(14):2899–2916. DOI: 10.1017/S0033291722002458. PMID: 35979924.
2. Beeney J.E., Hallquist M.N., Ellison W.D., Levy K.N. Self-other disturbance in borderline personality disorder: Neural, self-report, and performance-based evidence. Personality Disorders. 2016;7(1):28–39. DOI: 10.1037/per0000127. PMID: 26011577.
3. De Meulemeester C., Lowyck B., Luyten P. The role of impairments in self-other distinction in borderline personality disorder: A narrative review of recent evidence. Neuroscience & Biobehavioral Reviews. 2021;127:242–254. DOI: 10.1016/j.neubiorev.2021.04.022. PMID: 33901500.
4. Fineberg S.K. et al. Differential Valuation and Learning From Social and Nonsocial Cues in Borderline Personality Disorder. Biological Psychiatry. 2018;84(11):838–845. DOI: 10.1016/j.biopsych.2018.05.020. PMID: 30041970.
5. Foxhall M., Hamilton-Giachritsis C., Button K. The link between rejection sensitivity and borderline personality disorder: A systematic review and meta-analysis. British Journal of Clinical Psychology. 2019;58(3):289–326. DOI: 10.1111/bjc.12216. PMID: 30900278.
6. Fonagy P., Bateman A. The development of borderline personality disorder – a mentalizing model. Journal of Personality Disorders. 2008;22(1):4–21. DOI: 10.1521/pedi.2008.22.1.4. PMID: 18312120.
7. Richetin J., Preti E., Costantini G., De Panfilis C. The centrality of affective instability and identity in Borderline Personality Disorder: Evidence from network analysis. PLoS ONE. 2017;12(10). DOI: 10.1371/journal.pone.0186695. PMID: 29040324.
8. Story G.W. et al. A computational signature of self-other mergence in Borderline Personality Disorder. Translational Psychiatry. 2024;14:473. DOI: 10.1038/s41398-024-03170-w. PMID: 39562590.
9. Barnby J.M. et al. Self-other generalisation shapes social interaction and is disrupted in borderline personality disorder. eLife. 2025;14. DOI: 10.7554/eLife.104008. PMID: 40657727.